Нашли ошибку? Ctrl/Cmd+EnterНашли ошибку?
Ctrl/Cmd + Enter

Память человеческая

В передаче “Литературный квартал” – о книге воспоминаний “С высоты птичьего полёта” (часть 1). Бог, бесконечно богатый в милости и щедротах, свидетельствовал нам, малышам, о Своей благости.

00:13:44
Память человеческая
Протоиерей Артемий Владимиров

«Память человеческая... Что хранит она в своих кладовых? Устремлённый вниманием в окружающий нас мир, столь блестящий и пёстрый в его многообразии, я редко опускаюсь умом в сокровенные подвалы памяти; между тем, в её заветных глубинах обретаются иногда подлинные сокровища, ценность которых лишь возрастает со временем».

Когда оказываешься в полном уединении, тогда удобно взглянуть в сокровищницу своего сердца, и из каких-то маленьких черточек, штрихов, абрисов — слово, интонация, эпизод, лицо близкого человека, — вдруг начинает ткаться полотно. И каждая глава моей книги состоит из завершенного полотна — как художественного произведения самодостаточного — однако, все вместе собранные, эти полотна и составляют галерею счастливых детских лет.

Вот и вспомнилось мне тогда, как мы, крещённые в нежные годы, хотя крестиков на груди не носили, молитв не знали, что такое храм — не понимали, однако чистая детская душа все равно чувствует тайну бытия. И вы вспомнили эпизод, когда мы, первоклассники, — дело было не в лесу, а в кленовой аллее; осень, падали листья, золотой ковер устилал землю, — мы вышли чуть пораньше, чтобы добраться без опоздания в любимую школу. Небо синее, высокое, жизнь кажется бесконечной, сердце не знает никаких забот, тревог, — оно живет полнотой бытия.

И помню яркие лучи солнца, которые прорезывались сквозь золотисто-красную, багряную листву осенних кленов…и какая-то безотчетная радость. Дети не философы, не аналитики, но они говорят о том, о чем думают. И Митенька спросил своего единственного близнеца, Темочку: «Как ты думаешь, а где Бог?». Повторю, дома, в среде интеллигенции того времени (мама преподавала физику в энергетическом институте, отец — один из зачинателей отечественных ЭВМ) — никаких Божественных разговоров быть тогда не могло. Но сердце говорит от избытка своего. Я, посмотрев на красоту осенней природы, сказал то, что пряталось в глубинах души: «Бог везде — нет места, где Его не было бы».

«Мы вскоре забыли об этом эпизоде, — вспоминает батюшка, — но этот случай доказывает, что душа по природе христианка. Бог, бесконечно богатый в милости и щедротах, свидетельствовал нам, малышам, о Своей благости, и нетленным прикосновением положил в тот час на чистые детские сердца печать тишины, безмолвия и мира — пусть на мгновение, но и поныне в нем вся моя жизнь и упование».

Есть и другие главы в этой книге — более печальные и драматичные. Когда, скажем, мы с Митенькой, возвращаясь из школы, вдруг забегаем в магазин самообслуживания. Наше внимание привлекают елочные игрушки в открытом доступе. Мы не были детьми голодными или обделенными, но лукавый тоже не спит, и, не освященная храмом, жизнь отрока бывает полна не только радостных, светлых моментов, но и говорит об опыте греха. Когда девушка продавщица отвернулась — что-то там на полочках расфасовывала — Митенька схватил одну шишечку, я — другую, посеребренные, и побежали наутек, стремглав, не разговаривая друг с другом. Организованная преступная группировка, сообщество нарушителей... Эти стеклянные шишечки жгли наши ладони. Мы, раскрасневшись, чуяли погоню (преступление рождает наказание).

Мама открывает нам дверь — радостная, светлая: «Дети, вы так быстро пришли, а я как раз готовлю обед». Мы прячем от неё глаза, я вхожу в переднюю с таким бывалым видом и напеваю песенку: «Ля, ля, ля, ля, ля, ля, ля, ля...» — изображаю беззаботность.

У мамы сразу возникает, видимо, ощущение: что-то не то. Через глаза мамы Бог смотрит на детей:
— Что случилось?
— Ничего. Ля, ля, ля, ля, ля, ля…
— А что у вас за спиной? Почему у вас руки за спиной? Что у вас там, дети мои?
— Шишечки. (Вот начинает следствие раскручиваться).
— Какие шишечки?
— Игрушечные.
— А где вы их взяли?
— Нашли.

Тут мама, конечно, всё просчитывает. Бог наши мысли знает наперед и родителям эти мысли сообщает. Не надейтесь что-то скрыть от родителей, милые дети, подростки — они нас сканируют, просвечивают куда лучше, чем РЛС (вот эти военные агрегаты, отслеживающие появление «неопознанных летающих объектов»). Мама смотрит на нас, через её глаза Сам Бог являет Свое присутствие уже как Судия. Она не говорит нам что-то строгое, как героиня в рассказе Носова «Огурцы»:

— Идите туда, на колхозное поле, и возвратите огурцы!
— А там сторож с винтовкой.
— Ну и хорошо, пусть застрелит вас, мне такие дети не нужны!

Мама была у меня беспартийная и совершенно не советского характера и строя мыслей. Посмотрев на нас с печалью, она только задала риторический вопрос: «И вы — мои дети?». И тут мы почувствовали всю бездну падения, пропасть греха, в которую упали: «Мама!!!» Шишечки падают, разбиваются, мы кидаемся к маме, путаемся в её юбке, плачем в раскаянии, мама тоже плачет с нами. И, как из сердца Кая (вы помните, когда Герда заплакала над ним, кривой осколок зеркала вышел и растворился), так средостение греха было уничтожено. И заповедь «Не укради!» — нас прямо ей не учили как библейскому повелению, но как нравственный принцип навсегда утвердилась в сердце.

Чтобы взять что-либо без спроса, украсть, посягнуть на чужое — это надо быть себе врагом. Ни за какие коврижки, ни за какие американские посулы — посягнуть на достояние Республики, обмануть Отечество? Никогда.

Мама не оттолкнула нас тогда от себя, она плакала вместе с нами. Не принимая на дух нечестности и лжи, мама крепко прижимала грешных человечков к себе, как будто желая защитить детей от зла, воровским образом посягнувшего на их невинность и сердечную чистоту.

Вместе с разбившимися вдребезги шишечками грех воровства рассыпался в прах и обратился в небытие. Сколько себя помню, с тех пор я всегда отводил глаза от чужого. Одно воспоминание об обольстивших нас шишечках жгло душу изнутри и годы спустя. Как это удалось нашей маме? В чём был безусловный успех её обращения с нами? Не знаю. Помню только её глаза, взор, из которого исходила вечная правда. Помню животворное тепло её милующих объятий, которые широко раскрылись для детей, в единочасье отрекшихся от греха раз и навсегда.

Для близнецов мир делится пополам: один мир, одна спальня, одна мама, одна бабушка. И поэтому близнецы — это случай особый. Они соединены единой пуповиной с матерью, и они счастливо дополняют друг друга, как супруги: порознь — часть, а вместе — одно целое. Но если у мужа и жены, по вложенному в наше естество закону, биологическое притяжение, то у близнецов, наверное, нечто большее, мистическое единство.

И вот мы лежим в кроватках — уже не в манежах — ну, какие-то маленькие детские кроватки. Тишина, темно, бабушка там в гостиной, строго-настрого приказала нам закрыть глазки, засыпать. Я побаивался темноты, нужно сказать, это особый рассказ, и поэтому хотелось все-таки почувствовать дыхание близнеца. Не знаю, кто первый завел эту песню. Может быть, я?…


— Митя!
— Что?
— Я тебя люблю!
— Тёма!
— Что?
— А я тебя очень люблю!
— А я тебя очень-очень люблю!


Тут уже проснулся спортивный азарт, бадминтон, перебрасываемся воланом или пинг-понговым шариком:


— А я тебя очень-очень-очень люблю!
— А я тебя очень-очень-очень-очень люблю!
— А я тебя очень-очень-очень-очень-очень люблю!

И так мы дошли до двадцатикратного «очень», как вдруг, привлеченная этими приглушенными детскими голосами, появляется бабушка:
— Это кто здесь разговаривает, когда пора уже спать? Сейчас придет старый дед с мешком — кого в этот мешок упаковывать?

Мы прячемся каждый под одеялом с головой, и я пищу: «Митеньку!»... Вот она, любовь, которая проверяется не на словах, а на деле!

Этот удивительный детский разговор и столь красноречивый финальный ответ вошли в нашу устную семейную летопись. Нужно, нужно говорить о любви, без этого наше семейное общение скудеет и обесцвечивается. Однако как важно, по свидетельству апостола Иоанна Богослова, любить не словом и языком, но делом и истиной.

Кленовая аллея
«С высоты птичьего полёта»
декоративная горизонтальная черта