Нашли ошибку? Ctrl/Cmd+EnterНашли ошибку?
Ctrl/Cmd + Enter







Скупости смертельный яд

Протоиерей Артемий Владимиров

А теперь, дорогие друзья, мы с вами обратимся к ещё одной «маленькой трагедии» Александра Сергеевича Пушкина. Маленькой, но и великой – по глубине содержащихся в ней мыслей.

Художественные произведения, отмеченные подлинным талантом, должны быть предметом тщательного и благоговейного исследования. Почему? По мере проникновения в творческий замысел автора уму внимательного читателя открываются многие тайны.

Загадки начинаются уже с названия, ведь задача поэта – в малом отразить великое. Весьма часто авторский замысел, не высказанные вслух намерения художника запечатлены в названии произведения.

Что же хочет нам сказать, на что намекает поэт, называя главного героя драмы скупым рыцарем? В русском языке слово «рыцарь» обычно используется для искренней похвалы человеку. «Он настоящий рыцарь», – говорим мы о натуре жертвенной, бескорыстной, мужественной, нашедшей свое призвание в служении людям.

Сама история средневековой Европы свидетельствует нам, что настоящие рыцари – это отнюдь не алчные, корыстные, низкие люди. Связанные присягой (клятвой именем Божиим!), они служили своему сюзерену (господину) не за страх, а за совесть, прежде подчинив себя закону евангельских заповедей. Рыцари почитали своим долгом ограждать от неверных святыни христианского мира. Они предпринимали длительные опасные путешествия, вступали в борьбу со служителями Корана, чтобы защитить от порабощения и истребления христианские общины Палестины. Орденский устав рыцарей приближался к монашеским орденам Запада и предписывал им готовность умереть за имя Иисусово, за Пречистую Деву Марию. Безусловно, история Европы писана огнем и кровью, однако художественная литература Франции, Испании, Англии создавала возвышенный образ рыцаря, человека, отрешенного от земных забот и всегда готового защищать слабых.

Рыцарям было свойственно благоговейное отношение к даме сердца. Ради нее он появлялся на турнирах, мчался мимо трибун на боевом коне навстречу противнику. Прекрасная дама, в полуобмороке от волнения, следила за знакомым, трепещущим на ветру плюмажем и развевающимся плащом, который столь походил на ангельское крыло... Рыцарь – человек куртуазный, то есть прекрасно воспитанный, манеры его изящны, он своего рода эстет, который любит и ценит все прекрасное. С литературным образом рыцаря никак не вяжется ничто приземленное, пошлое, нечистое, корыстное, грубое…

Название произведения представлено словосочетанием  совершенно неожиданным. «Скупой рыцарь»… Кажется, это вещи несовместные, здесь сошлись две разнородные стихии: вода и пламя, день и ночь, свет и тьма, добро и зло.

В одном лишь названии пушкинского шедевра, в сущности, уже заложена трагедия – ведь дом, разделившийся сам в себе, не устоит1, гласит Евангелие. Целое не может быть целым, если половины разнородны. Выражаясь современным языком, в названии произведения заложена бомба, которая неминуемо должна взорваться и умертвить скупого рыцаря.

Что всего трагичнее в человеческой судьбе? Конечно же, измена себе самому. У каждого из нас есть высокая жизненная цель, предназначение, миссия. И мы призваны достичь этой цели во что бы то ни стало. Но если человек отказывается от своего призвания, если он «наступает на горло собственной песне», попирая нравственный закон и ежедневно уничтожая в своем сердце «разумное, доброе, вечное», то жизнь его теряет свой смысл и может трагически оборваться. Конец будет ужасен, а малый отрезок времени, именуемый земной судьбой, обернется вечной и неизбывной мукой за гробом, о чем, может быть, и свидетельствует хорошо известная школьникам ХХ века фраза2 из книги «Как закалялась сталь»: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы».

Скупой рыцарь – сontradictio in adjecto – противоречие само в себе. Это человек, который променял прекрасное на безобразное. Это тот, кто бросил на поле битвы обоюдоострый меч правды и любви, выронил из рук щит веры и верности высоким идеалам, повернулся спиной к Создателю, обрекая себя на тьму – временную и вечную. Наименование пьесы нас озадачивает и как бы сбивает с толку… Но поэт нитка за ниткой  распутывает клубок сюжета, и финал пьесы становится логическим завершением той интриги, которая заложена в названии.

Трагедия Скупого рыцаря усугубляется еще и тем, что тот имеет сына… Отец, в соответствии с Божественным и человеческим правом, по требованию собственной совести должен оставить чаду наследство, и не только материальное. Священная обязанность родителей ‒ вкладывать в сердца детей семена правды и любви, делать их носителями тех нравственных идеалов, которым служат сами. Рыцарское понятие о долге, чести и ответственности – вот золотой запас, духовное сокровище, которое отец обязан передать исполненному жизненных сил сыну. Получив отеческое благословение, тот с благодарностью будет покоить седины родителя, а когда тот умрет, сохранит драгоценную память о нем.

А что мы находим в трагедии? Точное исполнение хорошо знакомого нам из учебника физики закона: «В сообщающихся сосудах уровень жидкости одинаковый». О том же говорит русская пословица:  «Яблочко от яблони недалеко падает».

Каковы мы, такими будут и наши дети. Мы никогда не сможем дать им больше, чем имеем. Это значит, что несчастный скупец, сам того не желая, способен лишь  заразить сына, делая его наследником собственной болезни души. Видя в родителе алчность, безумное стремление к наживе, злорадство и полное бесчувствие к жертвам его стяжательства, сын (что вполне закономерно) окажется способным только умножать отцовские грехи.

Вместо благодарности, признательности, благоговейного отношения к отцовской старости, сын испытывает к родителю отчуждение. Альбер презирает образ мыслей и жизни барона, хотя сам не может явить ничего принципиально отличного от стяжательства, которое возведено его отцом на пьедестал. Их взаимоотношения  напоминают схватку, как будто бы перед нами два ядовитых тарантула, пытающихся умертвить один другого.

Безусловно, в обоих пушкинских героях остаются драгоценные крупицы добра. Страсти, которые разрывают их сердца, делают отца и сына врагами. Сын, к примеру, негодует на ростовщика, предлагающего ему умертвить родителя с помощью яда, но при этом совершает не меньшее преступление, провоцируя немощного старика на дуэль, так что сам вызов становится смертельным для несчастного барона.

Пушкин совершенно справедливо, с присущей ему художественной выразительностью свидетельствует, что страсти, особенно гордость и сребролюбие, умерщвляют в душе все живое, обескровливают родственные отношения, а самих сродников делают врагами.

Идол сребролюбия раздавливает бессмертную душу, втаптывает ее в грязь, делает бесчувственной и холодной, циничной и агрессивной, так что порабощенный грехом человек становится способным на самое гнусное преступление.

Но отчего, спросим мы самих себя, пьеса Пушкина не производит на читателя гнетущего впечатления? Почему мы вновь и вновь возвращаемся к этой «маленькой трагедии» и по прочтении ее чувствуем нравственное очищение, а не угнетение души?

Возможно, это происходит потому, что главным героем всех пушкинских трагедий, написанных в знаменитую болдинскую осень, является на самом деле… Провидение, Промысл Божий.

Зрительно Божие попечение о человеке может быть представлено весами – двумя чашами – фиалами правды и любви Божией. Правда Божия ненарушима: что ты сеешь в земной жизни, то непременно пожнешь при исходе души из тела в час собственной кончины. Читатель понимает это и исполняется трепета пред судьбами человеческими и судьбами Божиими. «Есть грозный суд, он ждет, он недоступен звону злата...» – вскоре скажет не Байрон, не Пушкин, а другой «неведомый изгнанник», русский поэт Лермонтов, о вечном нравственном законе, действие которого непреложно свершается в нашем  грешном подлунном мире.

Нас не  подавляет трагический сюжет еще и потому, что его автор определяет смысл своего творчества так: «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в мой жестокий век восславил я свободу и милость к падшим призывал…»

Пушкин не «восхищает», не присваивает себе звание верховного арбитра дел  человеческих. Читатели, вникая в его произведения и созерцая земные трагедии, получают назидание «от противного». Сокрушаясь о судьбе несчастных пушкинских героев, они тем самым побуждаются не повторять их ошибок и падений. И даже испытывают  к персонажам благодарность. За что? Обнажив сокровенные глубины своих обезображенных страстями душ, герои как бы удерживают читателей от порока, не позволяя ступить на тропу, ведущую к гибели. Пушкин воистину умягчает людские сердца – и мы, закрыв книгу, испытываем своего рода катарсис. Благодаря замыслу трагедий и особым средствам художественной выразительности, мы, читатели, остаемся в «прибытке», утверждаемся в намерении служить добру, что и составляет истинное призвание человеческой души.

Как и многие другие произведения нашего поэта, трагедия «Скупой рыцарь» не оригинальна по замыслу. Этот сюжет хорошо известен в европейской литературе. Три сцены, написанные в Болдине, отражают лишь ключевой момент из судеб героев, обнаруживая предельный накал страстей, в которые были вовлечены несчастные отец и сын...

 Приступим же, дорогие друзья, к чтению и размышлению над этой «маленькой трагедией». Она показывает нам судьбу человека с высоты птичьего полета, раскрывает драму земной жизни  «под знаком вечности».

Неспешно будем читать пушкинскую трагедию, оставляя за собой право поразмыслить над тем или иным словом и репликой кого-то из четырех героев пьесы: самого барона – Скупого рыцаря, смертью которого завершается повествование, его сына Альбера, герцога и еврея-ростовщика Соломона, которого автор именует «жидом», в соответствии с традицией XIX века.

Итак, сцена первая. Начинается она с диалога Альбера, сына Скупого рыцаря, и его слуги Ивана в башне.

Альбер

Во что бы то ни стало на турнире
Явлюсь я. Покажи мне шлем, Иван.

Иван подает ему шлем.

Пробит насквозь, испорчен. Невозможно
Его надеть. Достать мне надо новый.
Какой удар! проклятый граф Делорж!

Иван

И вы ему порядком отплатили:
Как из стремян вы вышибли его,
Он сутки замертво лежал – и вряд ли
Оправился.

Альбер

А всё ж он не в убытке;
Его нагрудник цел венецианский,
А грудь своя: гроша ему не стоит;
Другой себе не станет покупать.
Зачем с него не снял я шлема тут же!
А снял бы я, когда б не было стыдно
Мне дам и герцога. Проклятый граф!
Он лучше бы мне голову пробил.
И платье нужно мне. В последний раз
Все рыцари сидели тут в атласе
Да бархате; я в латах был один
За герцогским столом. Отговорился
Я тем, что на турнир попал случайно.
А нынче что скажу? О бедность, бедность!
Как унижает сердце нам она!
Когда Делорж копьем своим тяжелым
Пробил мне шлем и мимо проскакал,
А я с открытой головой пришпорил
Эмира моего, помчался вихрем
И бросил графа на́ двадцать шагов,
Как маленького пажа; как все дамы
Привстали с мест, когда сама Клотильда,
Закрыв лицо, невольно закричала,
И славили герольды мой удар, –
Тогда никто не думал о причине
И храбрости моей и силы дивной!
Взбесился я за поврежденный шлем;
Геройству что виною было? – скупость.
Да! заразиться здесь не трудно ею
Под кровлею одной с моим отцом.

Мы видим из первых реплик Альбера, что́ является сквозной, красной нитью трагедии. Скупость. Скупость отца, повергающая сына едва ли не в отчаяние. Он, при его молодых летах, мечтает стать баловнем судьбы, ему хочется пользоваться непрестанным вниманием общества и быть предметом восхищения  милых, прекрасных дам, воспевать красоту которых так любило европейское рыцарство. Но унизительная бедность преследует Альбера по пятам. Вступив в поединок с Делоржем, Альбер, будучи вне себя от ярости, вышиб из седла своего соперника, который прежде ударом копья повредил его шлем, так, что тот уже не подлежал, как бы мы сегодня сказали, восстановлению... А ведь рыцарские доспехи стоили недешево.

Мы мало-помалу знакомимся с Альбером и начинаем понимать, что владеет его сердцем, что им помыкает, причиняя непрестанные мучения молодому человеку.

Это так называемая амбициозность: он ищет славы, известности, желает быть предметом восхищенного внимания, если не обожания, но при этом чудовищно беден по причине безумной скупости отца. Сидит у герцога на пиршестве в латах, в то время как прочие рыцари, не стесненные в средствах, красуются в атласе и бархате. Они-то заблаговременно сняли тяжелые доспехи, которые сковывают движения и делают своего обладателя пленником многопудового железа. Бедному Альберу и одеться-то толком не во что, поэтому он сидит в присутствии знатных дам в латах, словно живой манекен.

Подумаем, какие горькие чувства клокотали тогда в сердце сына, в который раз клявшего про себя скупость родного отца! Законный наследник миллионов, Альбер должен экономить каждую копейку, вынужден клянчить деньги у ростовщиков, перезакладывать личные вещи, находясь и без того в неоплатном долгу у тех, кто требовал с должников в три-четыре раза больше выданной ссуды.

Какие именно чувства мог испытывать наш герой?! Обиду, уязвленное самолюбие и, что страшно, неприязнь к отцу, быть может, уже перераставшую в ненависть… Тут недалеко и до черных мыслей... А все потому, что сынок привык жить не по средствам, не удовлетворяясь имеющимся. Альбер мечтал о том, чего не имел, не благодарил за то, чем обладал. В своем воображении он уже стал обладателем отцовских несметных сокровищ.

Но действительность заставляла его одалживаться, притом что он, человек благородного происхождения, «белая кость, голубая кровь», чувствовал полное несоответствие своей жизни тем целям, которые ставил перед собой как рыцарь, представитель аристократического сословия, находившийся на службе у герцога.

Однако вернемся к тексту трагедии.

Альбер

Что бедный мой Эмир?3

Иван

Он всe хромает.
Вам выехать на нем еще нельзя.

Альбер

Ну, делать нечего: куплю Гнедого.
Недорого и просят за него.

Иван

Недорого, да денег нет у нас.

Альбер

Что ж говорит бездельник Соломон?

Иван

Он говорит, что более не может
Взаймы давать вам денег без заклада.

Альбер

Заклад! а где мне взять заклада, дьявол!

Как это пагубно и как страшно, когда человек от сознания своей беспомощности, бессилия, находясь, как ему кажется, в тупиковой ситуации, чертыхается, оскверняет уста поминанием падшего духа, диавола, призывает, для красного словца, темную силу. Кто-нибудь из современных слушателей иронично пожмет плечами: «А что здесь такого? Мы и сами склоняем имя лукавого по несколько раз на дню!»

Друзья, этого делать категорически нельзя, по крайней мере тому, кто, как Альбер, считает себя христианином. Почему? Злой дух, поверженный Крестом Господа Иисуса Христа, не заставляет себя долго ждать. Вспомним хотя бы произведение западноевропейского поэта Гёте «Фауст»4, к сюжету которого обращался А. С. Пушкин.

Даже если сатана и не материализуется пред вами в тот самый момент, когда вы его помянете, как раздосадованный безденежьем Альбер, – будьте уверены, безнаказанным для вас это не останется. Злая сила, призываемая человеческими устами, набрасывает тугую петлю на шею нечестивца и начинает невидимо воздействовать на его мысли и чувства. Отныне дух злобы, как черная тень, будет следовать за кощунником. Пушкин, которому не свойственно говорить лишнее  – ни в характеристиках своих героев, ни в ремарках, прозрачно намекает, кто именно ведет несчастных отца и сына к страшной и губительной развязке. «А где мне взять заклада, дьявол!» – Альбер то ли неумышленно поминает падшего духа, то ли намеренно обращается к нему, как будто он уже готов выхватить столь нужный ему заклад из когтистых лап Мефистофеля.

Иван

Я сказывал.

Альбер

Что ж он?

Иван

Кряхтит да жмется.

 

Понятно, что здесь речь идет не о диаволе, а о каком-то человеке, обслуживавшем тщеславные интересы Альбера.

 

Альбер

Да ты б ему сказал, что мой отец
Богат и сам, как жид, что рано ль, поздно ль
Всему наследую.

Иван

Я говорил.

Альбер

Что ж?

Иван

Жмется да кряхтит.

Альбер

Какое горе!

Иван

Он сам хотел прийти.

Альбер

Ну, слава Богу.
Без выкупа не выпущу его.

Что меня удивляет в людях мало религиозных или вовсе растерявших живую веру ‒ это их ужасная привычка бездумно поминать то Господа Бога – Отца нашего Небесного, то дьявола, который, как мы помним, хотя и сокрушен Крестом Господним, однако никогда не теряет надежды соблазнить христианина и вновь опутать его своими гибельными сетями.

Это вполне относится к Альберу. Его несчастье состоит в пленении сердца страстями. Какими? Гордости, похоти и злобы. Как темное, непроницаемое облако, они помрачают его душу и препятствуют узреть спасающий перст Божий. А между тем Господь обещал даровать Своим последователям все необходимое для земной жизни только при одном условии: если те будут самоохотно исполнять Его святую волю5, стремиться к царству правды и любви, всецело посвятив себя служению добру.

Стучат в дверь.

Альбер

Кто там?

Входит жид.

Жид

Слуга ваш низкий.

Альбер

А, приятель!
Проклятый жид, почтенный Соломон,
Пожалуй-ка сюда: так ты, я слышу,
Не веришь в долг.

Жид

Ах, милостивый рыцарь,
Клянусь вам: рад бы... право не могу.
Где денег взять? весь разорился я,
Все рыцарям усердно помогая.
Никто не платит. Вас хотел просить,
Не можете ль хоть часть отдать...

Альбер

Разбойник!
Да если б у меня водились деньги,
С тобою стал ли б я возиться? Полно,
Не будь упрям, мой милый Соломон;
Давай червонцы. Высыпи мне сотню,
Пока тебя не обыскали.

 

Альбер хочет вытрясти червонцы из жалкого Соломона и не скупится на уничижительные эпитеты. Пришедший к нему ростовщик, хитрый как змей, удостаивается наименования проклятого, а секунду спустя Альбер уже называет Соломона милым… Однако это отнюдь не проявление теплых чувств. Сын барона всячески (как догадываются читатели), старается подчеркнуть свое сословное превосходство перед гостем и выказывает ему полное презрение, которого, по правде сказать, и заслуживали представители древней бесчеловечной профессии ростовщика.

Нам ясно, что Альбер на крючке у старого хищника, ибо находится в полной денежной зависимости. Хорохорится, бравирует, угрожает, но что из того? Ничтожный Соломон только усмехается: «Никуда ты, миленький, от меня не уйдешь, и чем больше меня сейчас унижаешь, плюясь в мою сторону (как бы мы сегодня сказали, «размазываешь об стенку»), ‒ тем строже я с тебя взыщу и возьму свое сполна… Твои неудовлетворенные желания гложут тебя, как хищные рыбы терзают полуобглоданный скелет утопленника,‒ и тебе не к кому обратиться за помощью, кроме меня, Соломона. Пусть я сейчас ничто в твоих глазах, но скоро, весьма скоро стану всем...»

Альбер на словах угрожает ростовщику:

Давай червонцы. Высыпи мне сотню,
Пока тебя не обыскали.

Жид

Сотню!
Когда б имел я сто червонцев!

Альбер

Слушай:
Не стыдно ли тебе своих друзей
Не выручать?

Жид

Клянусь вам...

Альбер

Полно, полно.
Ты требуешь заклада? что за вздор!
Что дам тебе в заклад? свиную кожу?
Когда б я мог что заложить, давно
Уж продал бы. Иль рыцарского слова
Тебе, собака, мало?

Жид

Ваше слово,
Пока вы живы, много, много значит.
Все сундуки фламандских богачей
Как талисман оно вам отопрет.
Но если вы его передадите
Мне, бедному еврею, а меж тем
Умрете (Боже сохрани), тогда
В моих руках оно подобно будет
Ключу от брошенной шкатулки в море.

Альбер

Ужель отец меня переживет?

Жид

Как знать? дни наши сочтены не нами;
Цвел юноша вечор, а нынче умер,
И вот его четыре старика
Несут на сгорбленных плечах в могилу.
Барон здоров. Бог даст – лет десять, двадцать
И двадцать пять и тридцать проживет он.

Альбер

Ты врешь, еврей: да через тридцать лет
Мне стукнет пятьдесят, тогда и деньги
На что мне пригодятся?

Как умело играет ростовщик струнами честолюбивого сердца, как помыкает душой отданного чувственным удовольствиям двадцатилетнего юноши!

Отметим для себя: краток век человека, который желает одного – срывать цветы жизни, брать «все и сразу». «Да зачем мне вообще деньги, этот сор, когда я буду глубоким стариком, когда мне стукнет пятьдесят? – размышляет юный расточитель Альбер. – Сейчас я полон сил, во мне бродят жизненные соки, а удовольствия и утехи – вот они, лежат передо мной. Соломон, мне нужны деньги сейчас! А когда я буду хилым, старым и больным, как мой отец, к чему мне все это?» Альбер пятью десятками лет ограничивает собственную жизнь. Он не желает прожить и половины отмеренного человеку срока.

 Не зря древние сложили присловье: короток век человека, который, уподобляясь свинье, ищет лишь желудей в корнях дуба. Совершенно внезапно может оборваться жизнь того, кто не нашел в ней высокого призвания. А ведь подлинное предназначение человека отыскивается не в прахе и пыли. Оно обретается в заветных  глубинах нашего сердца. Суть его, дорогие мои, – в нравственном совершенствовании, в приближении к Богу и прославлении Его имени посредством служения людям...

Но думает ли об этом молодой повеса? Ничуть. Он отождествляет свой бессмертный дух со страстями, кипящими в  юном  теле. Повернувшись спиной к Создателю, Альбер готов жить сегодня, а завтра – «хоть потоп»6… Вот почему многие развращенные страстями люди не хотят верить в бессмертие души, уходя таким образом от ответственности за свои деяния. Нередко прожигатели жизни оставляют страшное завещание – развеять свой прах по ветру, думая, что над ними не властен Суд Божий.

Итак, Альбер в нетерпении восклицает:

Мне стукнет пятьдесят, тогда и деньги
на что мне пригодятся?

Жид

Деньги? – деньги
Всегда, во всякий возраст нам пригодны;
Но юноша в них ищет слуг проворных
И не жалея шлет туда, сюда.
Старик же видит в них друзей надежных
И бережет их как зеницу ока.

Вот она, религия ростовщика: деньги. Смысл денег для него – в них самих, в накопительстве, в том, чтобы они лежали под рукой, в надежно укрытой от посторонних глаз кубышке. Священное Писание неслучайно называет  сребролюбие идолослужением и корнем всех зол7. Это кумир, который владеет сердцем и процентщика, и барона. В свете столь безумной любви к деньгам желания Альбера выглядят, согласитесь, хотя бы понятными. Для Альбера деньги ‒ лишь средство удовлетворения своей, пусть и далеко не безупречной,  мечты – явиться в обществе во всем великолепии рыцарского служения.

Разрешите задаться вопросом: а чем должны быть деньги для нас? Мне кажется, что материальные средства даны нам не для чего иного, как для умножения взаимной любви. Сам Альбер, обретя прозрение, в конце пьесы скажет, что деньги должны служить добру. А добро умножается в этом мире только тогда, когда мы бескорыстно служим ближним, взирая на все имеющееся у нас, как на дар Божий.

Альбер

О! мой отец не слуг и не друзей
В них8 видит, а господ; и сам им служит.
И как же служит? как алжирский раб,
Как пес цепной. В нетопленной конуре
Живет, пьет воду, ест сухие корки,
Всю ночь не спит, все бегает да лает. 
А золото спокойно в сундуках
Лежит себе. Молчи! когда-нибудь
Оно послужит мне, лежать забудет.

Какое красноречивое свидетельство о ложном подвижничестве сребролюбца, который, как кажется, подражает древним пустынникам и ограничивает себя буквально во всем! Но ради чего? Ради наживы. Но если ты избираешь дурные средства для достижения злых целей, то награды за сухоядение и ночные бдения тебе не получить. Подвиги воздержания послужат сребролюбцу в сугубое осуждение.

Жид

Да, на бароновых похоронах
Прольется больше денег, нежель слез.
Пошли вам Бог скорей наследство.

Альбер

Amen!

 

Многозначительные строки, которые как будто бы и не нуждаются в комментариях, не правда ли?

Однако посмотрите: сделан «информационный проброс», выражаясь современным языком, – жид Соломон тонко намекает на смерть отца Альбера: «Пошли вам Бог скорей наследство». Это тождественно пожеланию: «Пусть бы он побыстрее умер». «Amen!» («аминь») – священное слово: истинно так. И Альбер, как мы видим, согрешает ничем иным, как богохульством, потому что «освящает» своими устами совершенно безнравственную мысль.

Предел человеческого падения налицо тогда, когда нечестие прячется за ризами святости, прикрывается ширмой показной религиозности. Нет ничего хуже подобных лицемерия и ханжества, а обнаруживаются они в произнесении подчас одного слова. Как бы случайно сорвавшееся с языка, оно является лакмусовой бумажкой испорченной человеческой души.

Жид

А можно б...

Альбер

Что?

Жид

Так, думал я, что средство
Такое есть...

Посмотрите, как диавол, которого помянул Альбер, незаметно подкрадывается к сердцу юноши через человека, уподобившегося змию.

Альбер

Какое средство?

Жид

Так –
Есть у меня знакомый старичок,
Еврей, аптекарь бедный...

Альбер

Ростовщик
Такой же, как и ты, иль почестнее?

Жид

Нет, рыцарь, Товий торг ведет иной –
Он составляет капли... право, чудно,
Как действуют они.

Альбер

А что мне в них?

Как видно, Альбер гораздо простодушнее этого старого, изощренного в тайных злодеяниях человека – ему и на ум не может прийти, на что намекает льстивый ростовщик. Но как беззащитен перед лицом зла наш юный рыцарь по причине неистового желания разбогатеть! Священное Писание не напрасно говорит, что желающие обогащаться впадают в искушение и в сеть9 и терпят кораблекрушение в вере10.

Желая проникнуть в дом, вор отваживается на это только с наступлением сумерек. Печально, если в доме нет света – имущество неминуемо будет разграблено. Так и в душе Альбера вместо духовного света рассудительности и осторожности царствует кромешный мрак

«Нет, рыцарь… он составляет капли… право, чудно, как действуют они», ‒ исподволь обольщает юношу старый жид. Но тот пока еще не понимает намека.

Альбер

А что мне в них?

Жид

В стакан воды подлить… трех капель будет,

Ни вкуса в них, ни цвета не заметно;

А человек без рези в животе,

Без тошноты, без боли умирает.

Альбер

Твой старичок торгует ядом.

Жид

Да – и ядом.

Альбер

Что ж? взаймы на место денег

Ты мне предложишь склянок двести яду,

За склянку по червонцу. Так ли, что ли?

Жид

Смеяться вам угодно надо мною –

Нет, я хотел…быть может, вы… я думал,

Что уж барону время умереть.

 

Мы, как это ни странно, испытываем симпатию к юному моту и честолюбцу. В него не проникает убийственный словесный яд беззаконного старикашки, Альбер еще не лишился покровов совестливости, человеколюбия, родственных чувств…

Наконец, до его сознания доходит, о чем ростовщик ведет речь…

Альбер

Как! отравить отца! и смел ты сыну...
Иван! держи его. И смел ты мне!..
Да знаешь ли, жидовская душа,
Собака, змей! что я тебя сейчас же
На воротах повешу.

Жид

Виноват!
Простите: я шутил.

Альбер

Иван, веревку.

Жид

Я... я шутил. Я деньги вам принес.

Едва лишь запахло угрозой для его жизни, то и денежки оказываются в наличии… Беззаконник цепляется за свою пропащую жизнь, его мелкая душонка трепещет от страха.

Альбер

Вон, пес!

Жид уходит.

Вот до чего меня доводит
Отца родного скупость! Жид мне смел
Что предложить! Дай мне стакан вина,
Я весь дрожу... Иван, однако ж деньги
Мне нужны. Сбегай за жидом проклятым,
Возьми его червонцы. Да сюда
Мне принеси чернильницу. Я плуту
Расписку дам. Да не вводи сюда
Иуду этого... Иль нет, постой,
Его червонцы будут пахнуть ядом,
Как сребреники пращура его...
Я спрашивал вина.

В человеке, еще не до конца испорченном, происходит борьба у нас на глазах! Вот, несомненно, добрый поступок, который совершил сейчас Альбер, пинком выгнав жида вон! Ведь через этого ужасного старика диавол искушал его на грех отцеубийства. Поэтому мы и не испытываем к Альберу такого отвращения, как к алчному ростовщику, подталкивающего юношу на путь смертного греха.

Но страсти крепко связывают своих рабов… Не зря, не зря Альбер вспомнил Иуду с его тридцатью сребрениками.

Однако не один ростовщик причастен к иудиному греху ‒ и Альбер находится в борении, его несчастная душа мечется. «Пшел вон» ‒ и тут же: «Иван, возврати его, я напишу расписку... Нет, не напишу, эти деньги пахнут ядом отцеубийства, как я могу на это решиться... Однако деньги мне нужны, они совсем рядом, вот сейчас я их получу...» Драма.

Не давая никаких комментариев, Пушкин одними репликами самих героев помогает нам заглянуть (что совсем не легко, и даже страшно) в сердца, в глубинах которых, по прозренью Федора Михайловича Достоевского, идет поединок добра и зла. Мы помним, что человек свободен, он почтен «самовластьем», а значит, ответственен за любое решение, куда бы ни склонилась чаша весов, именуемая совестью, – в пользу света или тьмы, добра или зла, Бога или диавола…

Альбер

Я спрашивал вина.

Иван

У нас вина –
Ни капли нет.

Альбер

А то, что мне прислал
В подарок из Испании Ремон?

Иван

Вечор я снес последнюю бутылку
Больному кузнецу.

Речь идет о том человеке, который готовил к рыцарскому турниру боевого коня Альбера.

Альбер

Да, помню, знаю...
Так дай воды. Проклятое житье!
Нет, решено – пойду искать управы
У герцога: пускай отца заставят
Меня держать как сына, не как мышь,
Рожденную в подполье.

Герцог ‒ это тот, кому рыцари должны служить и верой, и правдой. Это феодал, которого не за страх, а за совесть призваны охранять вассалы. К чести Альбера, он на сей раз справляется с искушением – получить преступные, кровью пахнущие деньги. У Альбера ещё остается возможность победить в нравственной схватке. Однако сребролюбие не выпускает его из своих объятий ни на минуту. Новое «унижение» для героя: нет ни капли вина – приходится пить воду... Во всем виновато «проклятое житье» – нищета.

Замечу, друзья, что, когда мы ведем сражение со своим главным недостатком – греховным навыком, не должно спускать ему и в малом. Что пользы выдергивать вершки, когда в земле остаются корешки? Беда Альбера в том, что он не знает собственной души и не видит страшной опасности, ему угрожающей. Шаг за шагом Альбер приближается к бездне, раздираемый и явными пороками, и будничными прихотями (желаньем услаждать свою гортань).

«…Пойду искать управы у герцога…» – этими словами заканчивается первая сцена. А мы с вами, если вы не устали, переходим к следующей...

Сцена вторая. Барон, отец Альбера, будет в ней единственным действующим лицом, если не считать сребролюбия, которое держит в жестоком плену едва ли не всех персонажей пьесы. Указано на место действия – подвал, и ничего более. Но сколько смысла сокрыто в этом слове! Представим себе помещение с низким сводчатым потолком, покрытым каплями конденсата (да будет позволено мне употребить современное слово применительно к описываемой сцене); холодную, как будто могильную атмосферу. Здесь царствует ничем не нарушаемая тишина. Перед нами пожилой барон, уже согбенный, скрюченный ревматизмом. Но старику отрадно и спокойно в этом мрачном подземелье, освещенном  жалким огарком свечи…

 Нам предстоит, дорогие читатели, заглянуть в глубину очерненной преступлениями совести. Взору открывается подвал убитой грехом человеческой души. Гениальное перо Пушкина  делает видимыми закоулки жестокосердного сердца. Все мысли, чувствования, настроения, вожделения барона есть не что иное, как вечная смерть... Смерть являет свой страшный лик посредством слова. Вот оно…

Барон

Как молодой повеса ждет свиданья
С какой-нибудь развратницей лукавой
Иль дурой, им обманутой, так я
Весь день минуты ждал, когда сойду
В подвал мой тайный, к верным сундукам.

Мы ничего не знаем о семье барона. Да не уморил ли он скупостью собственную жену, мать Альбера? Вместо спутницы жизни у него теперь сундуки, которые не изменяют, которые всегда ему верны, всегда полны и в безмолвии отверзают скряге свои недра. Барон, как кажется, почти не ест, не пьет и редко выходит на свежий воздух. Одно у него наслаждение, одна отрада – часами жадно всматриваться в содержимое сундуков. Но лучше Пушкина, мы, конечно, об этом сказать не сумеем…

Счастливый день! могу сегодня я
В шестой сундук (в сундук еще неполный)
Горсть золота накопленного всыпать.
Не много, кажется, но понемногу
Сокровища растут. Читал я где-то,
Что царь однажды воинам своим
Велел снести земли по горсти в кучу,
И гордый холм возвысился – и царь
Мог с вышины с весельем озирать
И дол, покрытый белыми шатрами,
И море, где бежали корабли.
Так я, по горсти бедной принося
Привычну дань мою сюда в подвал,
Вознес мой холм – и с высоты его
Могу взирать на все, что мне подвластно.

Можно было бы и вовсе не комментировать эти слова. Из них мы получаем представление, насколько неутомим в своей деятельности Скупой рыцарь. Изо дня в день он несет сюда серебро и злато, вырванные  из рук сирот и вдовиц. Барон совершенно предан своей феерической, маниакальной идее.

Налицо безумная страсть, полностью поглотившая душевные и телесные силы человека. Сребролюбие, как вы помните, – мать всякому злу, но и оно имеет своего родителя: гордость. У последней есть свойство разрастаться в сердце наподобие раковой опухоли.

Рядом с бароном никого нет, но, и оставаясь наедине с самим собою, он чувствует себя царем и властелином, и, страшно сказать, богом (с маленькой буквы). Не тратя на собственные нужды ни единой мелкой монетки, Скупой рыцарь в мечтах обладает целым  миром. Отказав себе в греховных излишествах: и в вине, и в женщинах, и в приобретении имущества – он витает в мрачных эмпиреях, уверенный, что весь земной шар теперь можно купить на эти пять сундуков («шестой пока неполон») золота.

Могу взирать на все, что мне подвластно.
Что не подвластно мне? как некий демон
Отселе править миром я могу...

Поистине саморазоблачающие слова! Скряга отождествляет себя с князем мира сего, диаволом, который некогда дерзнул сказать Самому Христу: «Поклонись мне, и я дам Тебе славу всех земных царств»11. Господь, освобождая нас от погибельной страсти сребролюбия, со властью изрек тогда мерзкому демону: Отойди от Меня, сатана, ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи12. Но этих-то слов Скупой рыцарь вспомнить не хочет, они давно стерты в его памяти.

 Все истинные христиане в таинстве святого Крещения отвергли власть сатаны и сопрягли себя со Христом Богом. Именно Он, Спаситель, и является истинным сокровищем верной Ему человеческой души. А несчастный отступник, Скупой рыцарь, по существу, отрекся от служения Создателю, не словами, так делами, поправ клятву верности Живому Богу. Вот почему, обнажая в монологе собственную сущность, барон отождествляет себя с демоном.

Лишь захочу – воздвигнутся чертоги;
В великолепные мои сады
Сбегутся нимфы резвою толпою;
И музы дань свою мне принесут,
И вольный гений мне поработится,
И добродетель и бессонный труд
Смиренно будут ждать моей награды.
Я свистну, и ко мне послушно, робко
Вползет окровавленное злодейство,
И руку будет мне лизать, и в очи
Смотреть, в них знак моей читая воли.
Мне всё послушно, я же – ничему;
Я выше всех желаний; я спокоен;
Я знаю мощь мою: с меня довольно
Сего сознанья...

Какой убийственный монолог, какое страшное резюме: «Я знаю мощь мою...» – слова, более всего приличествующие дьяволу. Некогда созданный благим, тот был низринуут с небес из-за своей гордыни. Помраченный сребролюбием, барон не ведает, что он, жалкий раб порока, давно утерял свободу, соделав свое сердце гнездилищем страстей. Несчастный рыцарь заточил себя в это подземелье не только на остаток земной жизни, но на всю вечность – миллиарды нескончаемых лет… Почему? Потому что он так же далек от спасительного покаяния, как мы с вами – от желания служить мерзкой, отвратительной страсти под названием сребролюбие…

Я знаю мощь мою: с меня довольно
Сего сознанья...

Удивительно, Скупой рыцарь, не покидая из подвала собственного замка, находит удовлетворение всем своим страстям, главные из которых – гордость и сребролюбие! Не напоминает ли вам барон тех современных людей, которые, не выходя из дома, уставившись в компьютер, виртуальным образом удовлетворяют страсти? Несчастные живут в ложном, воображаемом мире, в существовании которого они нисколько не сомневаются. Так, по подсказке лукавого, гибнут бессмертные души, пребывая в плену у нечистых страстей.

Но вернемся к барону. Он «смотрит на свое золото», – отмечает в ремарке автор.

Кажется, не много,
А скольких человеческих забот,
Обманов, слез, молений и проклятий
Оно тяжеловесный представитель!
Тут есть дублон старинный.... вот он. Нынче
Вдова мне отдала его, но прежде
С тремя детьми полдня перед окном
Она стояла на коленях, воя.
Шел дождь, и перестал, и вновь пошел,
Притворщица не трогалась; я мог бы
Ее прогнать, но что-то мне шептало,
Что мужнин долг она мне принесла
И не захочет завтра быть в тюрьме.

Поистине диавольское состояние… Душа старого барона, увы, запечатана «печатью антихриста» – так святые отцы древности называли злобу и ненависть, которые делают сердце человека мертвым, тяжелым, как камень, неспособным к сочувствию и состраданию. Вдова воет, вдова названа притворщицей, а маниакальная страсть наживы, делающая хищника проницательным, способным угадывать каждое движение жертвы, шепчет старику, что дублон – при ней. Скупой рыцарь в один ряд ставит людские обманы и слезы, моления и проклятия – многое видел он под солнцем… В бароне, кажется, соединились в себе все качества иных современных приставов, которые по заказу какого-нибудь банка, ссужающего кредиты, приходят в дома должников, уже приготовившись не обращать никакого внимания на их вопли  и стоны, проклятия и посулы, заклинания и мольбы.  Цель этих приставов – вынести имущество несчастных, которое будет пущено с молотка в счет погашения долга.

А этот? этот мне принес Тибо ‒
Где было взять ему, ленивцу, плуту?
Украл, конечно; или, может быть,
Там на большой дороге, ночью, в роще...

Для Скупого рыцаря деньги не пахнут. Добыли его должники требуемую сумму путем убийства ли, кражи – не важно – все средства хороши для наполнения шестого сундука.

Да! если бы все слезы, кровь и пот,
Пролитые за все, что здесь хранится,
Из недр земных все выступили вдруг,
То был бы вновь потоп – я захлебнулся б
В моих подвалах верных. Но пора.

Вещее прозрение поэта! Он знает, чувствует, что природа – «не слепок, не бездушный лик»... Истинно, земные недра приходят в движение, в состояние сейсмической активности из-за пота, слез и крови, страданий десятков, сотен, тысяч людей, вследствие вопиющих несправедливости и насилий, драм и трагедий, которые свершаются под небом. Безотрадна философия Скупого рыцаря, который чувствует, что над ним, смертным грешником, уже завис обоюдоострый меч правды Божией. Он признается, что воды нового потопа непременно накрыли бы его с головой. Но гром пока не гремит, молния не сверкает, земля под ногами не расступается, а золото – вот оно, здесь! Что из того, если оно нажито преступным путем…

 (Хочет отпереть сундук.)

Я каждый раз, когда хочу сундук
Мой отпереть, впадаю в жар и трепет.

И точно, дряхлый старик напоминает собой молодого «любовника, спешащего на первое свидание».

Не страх (о, нет! кого бояться мне?
При мне мой меч: за злато отвечает
Честной булат), но сердце мне теснит
Какое-то неведомое чувство...
Нас уверяют медики: есть люди,
В убийстве находящие приятность.
Когда я ключ в замок влагаю, то же
Я чувствую, что чувствовать должны
Они, вонзая в жертву нож: приятно
И страшно вместе.

Кто перед нами, друзья? Это же сущий маньяк, изувер, выведенный Пушкиным на страницы пьесы чикатило13 от коммерции и ссудных процентов. В старом бароне зло совершенно поглотило остатки добра, для Скупого рыцаря добро и зло относительны, лишь одно абсолютно и непререкаемо – это нажива.

 (Отпирает сундук.)

Вот мое блаженство!

Здесь сами собою припоминаются евангельские слова: Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше14. Не собирайте себе сокровищ на земле, – предупреждает Христос, – где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут15. Но Скупой рыцарь, увы, глух и, подобно камню, непроницаем  для звечного закона правды и любви.

 (Всыпает деньги.)

Ступайте, полно вам по свету рыскать,
Служа страстям и нуждам человека.
Усните здесь сном силы и покоя,
Как боги спят в глубоких небесах...

Приметим: сознание вполне языческое, чуждое веры в Единого Судию.

Хочу себе сегодня пир устроить:
Зажгу свечу пред каждым сундуком,
И все их отопру, и стану сам
Средь них глядеть на блещущие груды.

Решусь назвать страсть барона духовным эксгибиционизмом16. Несчастный услаждается сумеречным блеском злата, которое в его мутных очах отражается кровавыми бликами и оттенками.

(Зажигает свечи и отпирает сундуки один за другим.)

А это уже острое состояние психического помешательства. Богач сам для себя инсценирует театральное действие. Он и драматург, и актер в описанной поэтом адской сцене.

Я царствую!.. Какой волшебный блеск!
Послушна мне, сильна моя держава;
В ней счастие, в ней честь моя и слава!
Я царствую...

Мираж был бы совершенно безоблачным и упоительным, если бы не одно обстоятельство… «Душа по природе христианка». И потому голос совести, трижды сожженной грехами, все равно будет обличать нечестивца, напоминая ему о неминуемом возмездии. Адская мука сокрыта от глаз бесстыдного стяжателя, но глухая тревога и никогда не покидающее сердце беспокойство – верный предвозвестник «червя неусыпающего». Послушаем признанье самого барона…

Я царствую... но кто вослед за мной
Приимет власть над нею? Мой наследник!
Безумец, расточитель молодой,
Развратников разгульных собеседник!
Едва умру, он, он! сойдет сюда
Под эти мирные, немые своды
С толпой ласкателей, придворных жадных.
Украв ключи у трупа моего,
Он сундуки со смехом отопрет,
И потекут сокровища мои
В атласные диравые карманы.
Он разобьет священные сосуды,
Он грязь елеем царским напоит –
Он расточит...

Барон со страхом, более того, с ужасом размышляет: никакой обладатель не властен над тем, что имеет. Смерть с косой придет, и у скупца мгновенно отнято будет имение, которое он собирал всю жизнь и захоранивал в тайных подвалах. Интересно, что говоря о сребре, злате и драгоценностях, Скупой рыцарь употребляет исключительно сакральные эпитеты и образы: мирные своды, священные сосуды, царский елей – это сундуки-то, в которых лежит груда презренного металла!

Не потому ли в свое время Запад стал рассуждать о священном праве частной собственности? Не потому ли еще раньше грешный человек вместо почитания Живого Бога изобретал себе для добровольного поклонения немого и слепого идола в образе золотого тельца? Нет худшего греха, чем подобное идолопоклонство. Религия богача – золото, ради которого он забыл всех и вся, включая спасение собственной души…

Итак, сын будет непременным расточителем отцовского наследия:

А по какому праву?
Мне разве даром это все досталось,
Или шутя, как игроку, который
Гремит костьми да груды загребает?
Кто знает, сколько горьких воздержаний,
Обузданных страстей, тяжелых дум,
Дневных забот, ночей бессонных мне
Все это стоило? Иль скажет сын,
Что сердце у меня обросло мохом,
Что я не знал желаний, что меня
И совесть никогда не грызла, совесть,
Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть,
Незваный гость, докучный собеседник,
Заимодавец грубый, эта ведьма,
От коей меркнет месяц и могилы
Смущаются и мертвых высылают?..

Мне думается, что это самое значимое место во всей трагедии. И я не знаю, какой еще художник слова, ‒ может быть, Шекспир, изображавший драмы человеческих судеб пред оком вечности, ‒ мог бы так, устами беззаконника, свидетельствовать о неподкупности, неумолимости Божиего гласа ‒ голоса совести ‒  в человеческой душе. Мы вновь становимся свидетелями невольной исповеди Иуды, который раскаялся, осознал то, что сотворил, продав и предав Учителя, но не обрел покаяния, не выразил желания обратить стопы на дорогу добра.

Пусть услышат эту страшную исповедь те, кто бездумно попирают собственную совесть, заглушают ее вещий голос, бесстыдно отмахиваются от нее, как от надоедливой мухи, чтобы тем удобнее погрязать в своих беззакониях.

Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть,
Незваный гость, докучный собеседник,
Заимодавец грубый, эта ведьма,
От коей меркнет месяц и могилы
Смущаются и мертвых высылают?..

Светлое именуется темным, а сладкое – горьким… Скупец ненавидит свою совесть, чурается и поносит ее, прекрасно зная, что все равно она никогда не прекратит своих обличений. Стало быть, он воюет с собственной природой и духовно убивает самого себя. Барон попрал в своей жизни все земное и небесное, принеся и первое, и второе в жертву молоху сребролюбия.

Достиг ли он вожделенного счастья, обрел ли покой в душе? Читающий да разумеет…

Нет, выстрадай сперва себе богатство,
А там посмотрим, станет ли несчастный
То расточать, что кровью приобрел.

Приметим: кровью не собственной, но кровью своих жертв.

О, если б мог от взоров недостойных
Я скрыть подвал! о, если б из могилы
Прийти я мог, сторожевою тенью
Сидеть на сундуке и от живых
Сокровища мои хранить, как ныне!..

О ужас! Посмотрите, о каком бессмертии мечтает несчастный раб сребролюбия. Что для барона вечность? Скупец представляет ее себе как прозябание здесь, на земле, когда бесплотной сторожевой тенью, словно цербер, его душа будет бдеть над предметом своей жалкой страсти. Таковы, по учению Церкви, демоны, которые витают, скитаются в местах, где свершаются насилия и прочие беззакония. Падшие духи питаются злосмрадием убийств и разврата.

Не подражают ли барону те, кто в наши дни, не зная, куда девать богатство, по завещанию велят замороживать себя в капсулах, чтобы через сто, двести, тысячу лет наука (как верят безумцы), достигнув предельного развития, воскресила бы трупы, вернув замороженных к той греховной жизни, которую они когда-то вели на земле…

 

СЦЕНА III

Во дворце.

Альбер, герцог.

Альбер

Поверьте, государь, терпел я долго
Стыд горькой бедности. Когда б не крайность,
Вы б жалобы моей не услыхали.

Герцог

Я верю, верю: благородный рыцарь,
Таков, как вы, отца не обвинит
Без крайности. Таких развратных мало...
Спокойны будьте: вашего отца
Усовещу наедине, без шуму.
Я жду его. Давно мы не видались.
Он был друг деду моему. Я помню,
Когда я был еще ребенком, он
Меня сажал на своего коня
И покрывал своим тяжелым шлемом,
Как будто колоколом.

(Смотрит в окно.)

Это кто?
Не он ли?

Альбер

Так, он, государь.

Герцог

Подите ж
В ту комнату. Я кликну вас.

Оказывается, герцог, будучи несколько старше Альбера, хорошо помнит его отца, барона, который в мальчишеские годы сюзерена, играя с ним, надевал на мальчика свой воинский шлем. Предполагаю, что барон был тогда свободен от страсти сребролюбия, которая преимущественно проявляется у людей в пожилые годы.

Действительно, скопидомство, страсть Плюшкина, чаще искушает стариков, для которых жалкое накопительство служит заменой всех прочих страстей (например, объедения и чувственности). Выясняется, что герцог не чужд уважения к семье барона и к нему самому, потому что дед герцога находился в приятельских отношениях с отцом Альбера.

Альбер уходит; входит барон.

Барон,

Я рад вас видеть бодрым и здоровым.

Барон

Я счастлив, государь, что в силах был
По приказанью вашему явиться.

Герцог

Давно, барон, давно расстались мы.
Вы помните меня?

Барон

Я, государь?
Я как теперь вас вижу. О, вы были
Ребенок резвый. Мне покойный герцог
Говаривал: Филипп (он звал меня
Всегда Филиппом), что ты скажешь? а?
Лет через двадцать, право, ты да я,
Мы будем глупы перед этим малым...
Пред вами, то есть...

Герцог

Мы теперь знакомство
Возобновим. Вы двор забыли мой.

Барон

Стар, государь, я нынче: при дворе
Что делать мне? Вы молоды; вам любы
Турниры, праздники. А я на них
Уж не гожусь. Бог даст войну, так я
Готов, кряхтя, взлезть снова на коня;
Еще достанет силы старый меч
За вас рукой дрожащей обнажить.

Подмечаем, что, отец Альбера ‒ чрезвычайно умный, как сегодня мы бы сказали, «психологичный» собеседник. Он весьма умело делает комплимент герцогу, вспоминая резвость высокородного малыша и остроту его ума, повторяя своеобразное пророчество родителя герцога. Барон выказывает собственную преданность правителю: «Я немощен и слаб, но за вас сяду на коня и отправлюсь на войну, с мечом пойду на противника». При этом правдиво объясняет и затворнический образ своей жизни: «Куда мне до турниров и сборищ, стар я». Страсти лукавы, человек, захваченный порочными желаниями, редко бывает откровенен, он похож на хамелеона. Старик под благовидными предлогами скрывает то, чем живет его сердце. Гадюка-страсть надежно затаилась и не тотчас она обнажает  свою главу. Подобное поведение и обхождение именуется на церковнославянском языке «непщеванием вины о гресех» – то есть придумыванием благовидных причин дурным поступкам и навыкам, которые тщательно маскируются за завесой добрых слов. Этот грех, как вы помните, назван Господом лицемерием и фарисейством.

Герцог

Барон, усердье ваше нам известно;
Вы деду были другом; мой отец
Вас уважал. И я всегда считал
Вас верным, храбрым рыцарем – но сядем.
У вас, барон, есть дети?

Барон

Сын один.

Герцог

Зачем его я при себе не вижу?
Вам двор наскучил, но ему прилично
В его летах и званье быть при нас.

Барон

Мой сын не любит шумной, светской жизни;
Он дикого и сумрачного нрава –
Вкруг замка по лесам он вечно бродит,
Как молодой олень.

Родитель дает своему сыну отрицательную характеристику, почему-то не желая сближения герцога и Альбера. Умудренный жизнью герцог, прекрасно играя свою роль, как будто остается в неведении истинного положения дел.

Герцог

Нехорошо
Ему дичиться. Мы тотчас приучим
Его к весельям, к балам и турнирам.
Пришлите мне его; назначьте сыну
Приличное по званью содержанье...
Вы хмуритесь, устали вы с дороги,
Быть может?

Сюзерен умело приводит в движение тайную страсть барона и внимательно наблюдает за его реакцией, проявляющейся в мимике.

Барон

Государь, я не устал;
Но вы меня смутили. Перед вами
Я б не хотел сознаться, но меня
Вы принуждаете сказать о сыне
То, что желал от вас бы утаить.
Он, государь, к несчастью, недостоин
Ни милостей, ни вашего вниманья.
Он молодость свою проводит в буйстве,
В пороках низких...

Родитель переходит, под воздействием сребролюбия, в наступление, не зная, что сын, находясь поодаль, все слышит.

Герцог

Это потому,
Барон, что он один. Уединенье
И праздность губят молодых людей.
Пришлите к нам его: он позабудет
Привычки, зарожденные в глуши.

Барон

Простите мне, но, право, государь,
Я согласиться не могу на это...

Герцог вызывает отца на большую откровенность.

Герцог

Но почему ж?

Барон

Увольте старика…

Наконец, обнаруживает естественную для себя властность, пользуясь подчиненным положением барона.

Герцог

Я требую: откройте мне причину
Отказа вашего.

Барон

На сына я
Сердит.

Герцог

За что?

Барон

За злое преступленье.

Герцог

А в чем оно, скажите, состоит?

Барон

Увольте, герцог...

Тайная дуэль отца с сыном находит свое дальнейшее развитие. Знал ли несчастный старик и мог ли он предполагать, чем все это кончится, какое завершение будет иметь его диалог с герцогом?!

Герцог

Это очень странно,
Или вам стыдно за него?

Барон

Да... стыдно...

Герцог

Но что же сделал он?

Барон

Он... он меня
Хотел убить.

Уста барона называют тот страшный грех, который уже витал в воздухе во время беседы Альбера с ростовщиком. Сын, как мы помним, не пошел тогда на поводу у змия-искусителя.

Герцог

Убить! так я суду
Его предам, как черного злодея.

Барон

Доказывать не стану я, хоть знаю,
Что точно смерти жаждет он моей,
Хоть знаю то, что покушался он
Меня...

Герцог

Что?

Барон

Обокрасть.

Вот она, мнительность, нездоровая подозрительность. Спрошу вас: почему не может быть счастлив человек, фанатично преданный пороку? Потому, что ему должно обороняться от реальных и воображаемых врагов; ибо ничто на земле не является нашей абсолютной собственностью – все будет отнято злодейкой смертью. Земные блага утекают, как вода сквозь пальцы, и это хорошо понимает человек, приблизившийся к кончине. Если сердце умирающего не свободно от стяжательства, то ему свойственно исподлобья взирать на столпившихся у его постели родственников. Несчастный видит в людях возможных претендентов на наследство, ему кажется, что стоящие у одра уже готовы расхитить имение, не дожидаясь смерти его обладателя. Страсть отчуждает плененное ею сердце от живых людей, скряга никому не доверяет и во всех видит врагов своего благосостояния.

Альбер, скрывающийся в потаенной комнате, очевидно, уже не выдерживает силы навета. Поэт замечает:

Альбер бросается в комнату.

Барон, вы лжете.

Герцог (сыну)

Как смели вы?..

Барон

Ты здесь! ты, ты мне смел!..
Ты мог отцу такое слово молвить!..
Я лгу! и перед нашим государем!..
Мне, мне... иль уж не рыцарь я?

Альбер

Вы лжец.

Барон

И гром еще не грянул, Боже правый!
Так подыми ж, и меч нас рассуди!

Отвратительная сцена разворачивается пред лицем герцога – их (барона и Альбера) общего государя. Отец и сын опускаются до инвектив – безжалостных обвинений друг друга. Барон, услышав упрек во лжи, смотрит на меч, по существу, вызывая на дуэль собственного сына! «Рассуди нас меч!» ‒ с этими словами он бросает перчатку. Это и есть вызов. Сын поспешно ее поднимает. Что это? Альбер как будто боится упустить случай… Он – сильный, молодой, находясь рядом с немощным, дряхлым стариком-отцом, смекает: нужно непременно воспользоваться ситуацией, чтобы не упустить своего шанса…

Альбер

Благодарю. Вот первый дар отца.

Герцог

Что видел я? что было предо мною?
Сын принял вызов старого отца!
В какие дни надел я на себя
Цепь герцогов! Молчите: ты, безумец,
И ты, тигренок! полно.

Подумаем, как же подобало поступить Альберу, который, находясь в страстном, крайне возбужденном (аффективном) состоянии, поднимает перчатку, принимая вызов на поединок от собственного родителя? Слова герцога, повелителя и господина, должны были мгновенно отрезвить несчастного юнца, заставить его упасть к ногам отца и смиренно просить прощения за оскорбление; притом что барон не менее виновен пред сыном, ибо только что его оклеветал. Но этого не происходит. Герцог, ужаснувшись увиденному и услышанному, говорит о последних временах. Невыносимо тяжела златая цепь герцогства – бремя власти над безумными людьми, забывшими голос крови и родства... Назвав Альбера тигренком, государь обращается к нему вновь:

Бросьте это;
Отдайте мне перчатку эту.

(Отымает ее.)

Альбер

(в сторону)

Жаль.

Герцог

Так и впился в нее когтями! – изверг!
Подите: на глаза мои не смейте
Являться до тех пор, пока я сам
Не призову вас.

«Как жаль, что дуэль невозможна, – думает про себя Альбер, – тогда бы я в честном поединке убил своего отца, который не дает мне жить, как я хочу. И я был бы не виноват – ведь перчатку бросил он». Изгоняя вон родителя и его отпрыска, достойный правитель хочет усовестить и первого, и второго.

Альбер выходит.

Герцог обращается к барону:

Вы, старик несчастный,
Не стыдно ль вам...

Барон

Простите, государь....
Стоять я не могу... мои колени
Слабеют... душно!.. душно!.. Где ключи?
Ключи, ключи мои!...

Герцог

Он умер. Боже!
Ужасный век, ужасные сердца!

Какими же были последние слова барона, произнесенные им в этой скоротечной земной жизни? Призвал ли он имя Божие, произнес ли всемогущее «каюсь», которое имеет силу умягчать самые жестокие сердца и преклонять небесный гнев на милость и прощение? Посмотрел ли в ту сторону, куда ушел его сын, с тоской или с надеждой? Нет!

Он лишь судорожно трижды повторяет заклинание:

...Где ключи?
Ключи, ключи мои!...

Так и не нашел несчастный «золотого ключика» от двери покаяния, будучи и в смертный час совершенно омрачен грехом сребролюбия.

Наши благочестивые предки говорили, что  за своим сердцем должно зорко наблюдать – ведь кончина каждого из нас не за горами. Недаром бытует мудрая, как жизнь, пословица: «Кто чем увлекается, тот тем и искушается». Затаившаяся, словно гадюка, не изжитая до конца страсть может в последнюю минуту поднять голову и нанести свой гибельный укус расслабленному на смертном одре человеку…

Представьте себе, какая гримаса разочарования обезобразила лицо упавшего навзничь старика… Взор остекленел и потух. Скупой рыцарь умер. Герцог, достойный представитель монаршей власти, подводит итог всему тому, о чем мы размышляли, читая эту трагедию: «Он умер». Sic transit gloria mundi – так проходит земная слава; короток, короток человеческий век…

«Боже!» – с мольбой обращается герцог к Тому, Кто, создав человека из праха, вложил в него Свой бессмертный образ, почтив стремлением к нравственному совершенству… Герцога слышит Тот, Кто раскрыл на Кресте Свои объятия людям, Кто наполняет земную человеческую жизнь подлинным смыслом…

 И, наконец, последняя фраза, исполненная разочарования: «Ужасный век, ужасные сердца!».

Какой именно век? Шестнадцатый? Семнадцатый? Двадцать первый? Не важно, потому что все возвращается на круги своя – в сердце человека.

Быть может, в том и заключается непреходящее значение пушкинских «Маленьких трагедий», что они даруют нам прикосновение к вечному. История всегда повторяется в глубинах человеческих душ, где живут и борются между собой свет и тьма, порок и добродетель…

Друзья! Размышляя о трагической развязке, мы приходим к убеждению: нам самим необходимо с сегодняшнего дня вступить в брань с грехом и, с Божьей помощью, во что бы то ни стало одержать нелегкую победу над страстями, главные из которых гордыня, сребролюбие и похоть…

 


1 Мф. 12, 25.
2 Если прочитать ее вне исторического контекста.
3 Боевая лошадь Альбера.
4 Главный герой пьесы «Фауст» призывает демона – и тот ему немедленно является.
5 Ср.: Мф. 6, 33.
6 Известная фраза, произнесенная в XVIII веке при французском дворе: «Après moi le déluge»  (После меня хоть потоп). – Ред.
7 Ср.: 1 Тим. 6, 10. 
8 В деньгах. – Авт. 
9 1 Тим. 6, 9. 
10 1 Тим 1, 19. 
11 См. Мф. 4, 9.
12 Мф. 4, 10. 
13 Чикатило – серийный маньяк-убийца, приговоренный к смертной казни советским правосудием в 1994 году. Отличался особой жестокостью. – Ред.
14 Мф. 6, 21.
15 Мф. 6, 19.
16 Половое извращение. Обладаемые этим пороком выставляют на всеобщее обозрение собственную наготу.
Картина «Скупой рыцарь», К. Маковский
«Скупой рыцарь». К. Маковский
декоративная горизонтальная черта
Глава из книги «Открытый занавес»




СВЯЩЕННОЕ ПИСАНИЕ

Евангельские события
воскресные утренние Евангельские чтения
Евангельские притчи
Ещё темы ↓
иные Евангельские чтения
Деяния святых апостолов
Послания святых апостолов
Ветхий Завет

ДВУНАДЕСЯТЫЕ И ДРУГИЕ ПРАЗДНИКИ

двунадесятые праздники
великие и иные праздники
дни памяти святых, икон и чудес
Ещё темы ↓
Недели Рождественского поста
Недели перед Великим постом
Службы Великого поста
Страстная седмица
Недели от Пасхи до Троицы
светские праздники

СВЯТЫЕ

святые Ангелы
апостолы и равноапостольные
пророки и праотцы
Ещё темы ↓
святители
преподобные и преподобно­мученики
страстотерпцы и мученики
блаженные
благоверные и праведные